Про проект

Писатель Грин родился в лесу

11 серпня 2015 15:46 - 1576.com.ua - Таня Дубина

Его называют "самым романтичным писателем своей эпохи". Достаточно вспомнить повесть "Алые паруса", написаную с самые страшные времена советской России. Мелочный и вечно пьяный, если верить воспоминаниям современников, Грин всегда хотел стать капитаном и уплыть от нелюбимой Вятки, ессеров и постоянных ссылок в страну своих произведений.

Сашка Гриневский из Вятки слыл странным мальчиком. В школе его звали "колдуном". Он пытался открыть "философский камень" и производил всякие алхимические опыты, а начитавшись книги "Тайны руки", принялся предсказывать всем будущее по линиям ладони. Домашние попрекали его книгами, бранили за своевольство, взывали к здравому смыслу. Грин говорил, что разговоры о "здравом смысле" приводили его в трепет сызмальства и что из Некрасова он тверже всего помнил "Песню Еремушке" с ее гневными строчками:

–  В пошлой лени усыпляющий
Пошлых жизни мудрецов,
Будь он проклят, растлевающий
Пошлый опыт – ум глупцов!

"Пошлый опыт", который некрасовская нянечка вдалбливает в голову Еремушке ("Ниже тоненькой былиночки надо голову клонить"...), вдалбливали и Грину. Очень похожую песню певала ему мать.


"Иногда я писал стихи и посылал их в "Ниву", "Родину", никогда не получая ответа от редакций, – рассказывал Грин. – Стихи были о безнадежности, беспросветности, разбитых мечтах и одиночестве, – точь-в-точь такие стихи, которыми тогда были полны еженедельники".

Со стороны можно было подумать, что пишет сорокалетний чеховский герой, а не мальчик.

Иногда, желая заслужить расположение отца, он выдавал чужые стихи за свои, но обман всегда выходил наружу.

Иван Айвазовский. Море в лунном свете

Грин рассказывает в автобиографии, что, увидев впервые на вятской пристани двух настоящих матросов, штурманских учеников – на ленте у одного было написано "Очаков", на ленте у другого – "Севастополь", – он остановился и смотрел как зачарованный на гостей из иного, таинственного и прекрасного мира. "Я не завидовал, – пишет Грин. – Я испытывал восхищение и тоску".


Летом 1896 года, тотчас же после окончания городского училища, Грин уехал в Одессу, захватив с собой лишь ивовую корзинку со сменой белья да акварельные краски, полагая, что рисовать он будет "где-нибудь в Индии, на берегах Ганга"... Весьма показательная для характера Грина деталь – грезить тропическими странами из книг о приключениях и принимать эти грезы за реальность.

Он был уверен, например, в том, что ступеньки железнодорожного вагона предназначены для того, чтобы поезд на них, как на полозьях, ходил по снегу; паровоз, который он впервые увидел во время своего путешествия в Одессу, показался ему маленьким, невзрачным, – он представлял его с колокольню высотой. Жизнь надо было познавать как бы заново. Оказалось, что "Ганг" в Одессе так же недосягаем, как и в Вятке.


Удивляться надо не житейской неопытности Грина, не тем передрягам, которые претерпевает шестнадцатилетний мечтатель, попавший из провинциальной глухомани в шумный портовый город, а тому поистине фанатическому упорству, с каким пробивался он к своей мечте – в море, в матросы. Худенький, узкоплечий, он закалял себя самыми варварскими средствами, учился плавать за волнорезом, где и опытные пловцы, бывало, тонули, разбивались о балки, о камни.

Голодный, оборванный, он в поисках "вакансии" неотступно обходил все стоящие в гавани баржи, шхуны, пароходы. И порой добивался своего. Первый раз он плавал на транспортном судне "Платон", совершавшем круговые рейсы по черноморским портам. Тогда он впервые увидел берега Кавказа и Крыма.

Пицко Геннадий. Старый порт

Дореволюционные газетчики, строя догадки, утверждали, что автор "Острова Рено" и "Капитана Дюка" – старый морской волк, который обошел все моря и океаны. На самом же деле Грин плавал матросом совсем недолго, а в заграничном порту был один-единственный раз. После первого или второго рейса его обычно списывали. Чаще всего за непокорный нрав.

Тимофей Нефф. Женщина с кувшином. 1855 

Служа матросом, он попал в Александрию. "Тогда мне, как бессмертному Тартарену Доде, представилось, что Сахара и львы совсем близко – стоит пройти за город", – писал он. Выйдя за город, он увидел лишь плантации, огороды, дороги и пальмы, пустыни не было.

Но, вернувшись обратно на пароход, Грин рассказал совсем другую историю. "Там я рассказал, что в меня выстрелил бедуин, но промахнулся, – писал он позже.

Подумав немного, я прибавил, что у дверей одной арабской лавки стояли в кувшине розы, что я хотел одну из них купить, но красавица арабка, выйдя из лавки, подарила мне этот цветок и сказала: "Селям алейкум". Так ли говорят арабские девушки, когда дарят цветы, и дарят ли они их неизвестным матросам – я не знаю до сих пор.

Равным образом, когда по возвращении с Урала отец спрашивал меня, что я там делал, я преподнес ему "творимую легенду" приблизительно в таком виде: примкнул к разбойникам... Затем ушел в лес, где тайно мыл золото и прокутил целое состояние.

Услышав это, мой отец сделал большие глаза, после чего долго ходил в задумчивости. Иногда, поглядывая на меня, он внушительно повторял: "Да-да. Не знаю, что из тебя выйдет".

Грин всегда любил травить байки о себе, редко открывая кому-либо правду. А потом искренне удивлялся и очень огорчался, когда узнавал, сколько "безобразных" слухов о нем ходит.

Иллюстрации Саввы Бродского. Александр Грин

Скитаясь по России, он перепробовал самые различные профессии. Грузчик и матрос "из милости" на случайных пароходах и парусниках в Одессе, банщик на станции Мураши, землекоп, маляр, рыбак, гасильщик нефтяных пожаров в Баку, снова матрос на волжской барже пароходства Булычев и К°, лесоруб и плотогон на Урале, золотоискатель, переписчик ролей и актер "на выходах", писец у адвоката. 

Казармы Гвардейского экипажа на канале Грибоедова. Фото Карла Буллы.1900-е годы

Весной 1902 года юноша очутился в Пензе, в царской казарме. Сохранилось одно казенное описание его наружности той поры. Такие данные, между прочим, приводятся в описании:

Рост – 177,4.
Глаза – светло-карие.
Волосы – светло-русые.
Особые приметы: на груди татуировка, изображающая шхуну с бушпритом и фок-мачтой, несущей два паруса...

Искатель чудесного, бредящий морем и парусами, попадает в 213-й Оровайский резервный пехотный батальон, где царили самые жестокие нравы, впоследствии описанные Грином в рассказах "Заслуга рядового Пантелеева" и "История одного убийства". Через четыре месяца "рядовой Александр Степанович Гриневский" бежит из батальона, несколько дней скрывается в лесу, но его ловят и приговаривают к трехнедельному строгому аресту "на хлебе и воде".

Строптивого солдата примечает некий вольноопределяющийся и принимается усердно снабжать его эсеровскими листовками и брошюрами. Грина тянуло на волю, и его романтическое воображение пленила сама жизнь "нелегального", полная тайн и опасностей.

Пензенские эсеры помогли ему бежать из батальона вторично, снабдили фальшивым паспортом и переправили в Киев...

Александр Грин

Пропагандистом Александр Грин стал, чтобы "расплатиться с долгами" за свое освобождение от солдатской службы. А еще, чтобы впечатлить революционерку Катю Либергаль, в которую влюбился без памяти.

Он называл ее "полярной звездой" – такой же холодной, таинственной, неприступной. Их отношения длились несколько лет, и закончились тем, что Грин стрелял в Катю. Но только ранил. Девушка помогла Александру избежать полиции, но больше не желала его видеть – никогда.

Иллюстрации Саввы Бродского. Александр Грин

Но пропагандистская деятельность Грина в Севастополе никак не походила на "детскую игру". За эту "игру" он поплатился тюрьмой и ссылкой. И, однако, оттенок иронии сквозит каждый раз, как только он заговаривает в своей повести о барышне "Киске", игравшей главную роль в севастопольской организации.

"Вернее сказать, организация состояла из нее, Марьи Ивановны и местного домашнего учителя", – насмешливо отмечает писатель. Об учителе он прямо говорит, что тот был краснобаем, ничего революционного не делал, а только пугал всех тем, что при встречах на улице громко возглашал: "Надо бросить бомбу!"
Севастополь, 1918 год. Вид на устье Южной бухты, Царскую пристань, Лазаревские казармы и дом городского головы Максимова

Недавно найдены в архивах и частично опубликованы материалы судебных дел Грина. Они уточняют некоторые факты, известные нам по "Автобиографической повести". Например, в ее заключительной главе, "Севастополь", Грин писал, что при аресте 11 ноября 1903 года он отказался давать показания: "единственно, чтобы избежать лишних процедур, назвал свое настоящее имя и сообщил, что я беглый солдат..."

Протоколы допросов сохранились, и из них явствует, что ни на первом, ни на втором допросе Грин не называл своего настоящего имени, он "упорно отказывался открыть свое имя и звание", пытался бежать из тюрьмы, сидел в карцере, объявил голодовку ("...перестал принимать пищу и добровольно голодал в течение 4-х суток", – так доносили об этом начальству тюремщики).

"В общем, поведение Григорьева было вызывающим и угрожающим", – сокрушенно заключал один из протоколов допроса помощник прокурора. Именно здесь Грин и написал свой первый рассказ.


После освобождения из севастопольского каземата Грин уезжает в Петербург и там вскоре опять попадает в тюрьму. Полиция спешно хватала всех "амнистированных" и без суда и следствия отправляла их в ссылку. Грина ссылают на четыре года в Туринск, Тобольской губернии.

Но уже на следующій день после прибытия туда "этапным порядком" Грин бежит из ссылки и добирается до Вятки. Отец достает ему паспорт недавно умершего в больнице "личного почетного гражданина" А. А. Мальгинова; с этим паспортом Грин возвращается в Петербург, чтобы спустя несколько лет, в 1910 году, опять отправиться в ссылку, на этот раз в Архангельскую губернию.

За ним туда поехала другая женщина – Вера Абрамова, на тот час уже жена. И это были, наверное, самые счастливые два года в жизни писателя. Еще через два года она уйдет от Грина, не вытерпев его разгульной жизни.


С особой любовью вспоминал Грин об уральском богатыре-лесорубе Илье, который обучал его премудростям валки леса, а зимними вечерами заставлял рассказывать сказки. Жили они вдвоем в бревенчатой хижине под старым кедром. Кругом дремучая чащоба, непроходимый снег, волчий вой, ветер гудит в трубе печурки...

За две недели Грин исчерпал весь свой богатый запас сказок Перро, братьев Гримм, Андерсена, Афанасьева и принялся импровизировать, сочинять сказки сам, воодушевляясь восхищением своей "постоянной аудитории". И, кто знает, может быть, там, в лесной хижине, под вековым кедром, у веселого огня печурки и родился писатель Грин, автор сказочных "Алых парусов"? 

Зайцев Александр. Зимний лес

Странен и непривычен был Грин в обычном кругу писателей-реалистов, бытовиков, как их тогда называли. Чужим он был среди символистов, акмеистов, футуристов.

"Трагедия плоскогорья Суан" Грина, вещь, которую я оставил в редакции условно, предупредив, что она может пойти, а может и не пойти, вещь красивая, но слишком экзотическая..."

Это строки из письма Валерия Брюсова, редактировавшего в 1910-1914 годах литературный отдел журнала "Русская мысль". И уж если даже Брюсову, большому поэту, чуткому и отзывчивому на литературную новизну, гриновская вещь показалась хотя и красивой, но слишком экзотической, которая может пойти, а может и не пойти, то каково же было отношение к произведениям странного писателя в других российских журналах?

Музей Александра Грина в Феодосии

Но Грина приняли. Со своими романтическими произведениями он много печатался, был оценен – наконец-то – властями, даже смог за счет гонораров купить жилье в Петербурге. Женился еще раз – на молодой девушке Нине Мироновой. Но кутить на богемных вечеринках и возвращаться домой под утро не перестал.

Нина понимала, что мужа надо спасать, и уговорила мужа уехать в Феодосию – к морю. Там они прожили счастливых четыре года, а Грин написал роман "Бегущая по волнам".


После того, как Грины вернулись в Петроград, писатель попадает в "черный" список авторов, произведения которых не рекомендовались для массовых библиотек. А все потому, что он не хотел писати о советской действительности, не хотел менять ни на что свои "алые паруса".

Александр и Нина Грины, Старый Крым, 1930 год



1932 год. Из-за проблем со здоровьем Грин с женой переехал в Старый Крым и два года скитался по съемным квартирам. Когда стало ясно, что ему осталось уже недолго, Александр Грин остался одержим лишь одной идеей – умереть в собственном доме. Нина обращается в Союз писателей, но на нее никто попросту не обращает внимание. Тогда она обменивает золотые часики – последний подарок мужа – на маленький домик...



Если потомки захотят меня хорошо узнать, пусть внимательно читают меня. Я всего себя вложил в свои произведения.