Про проект

Стус Live

Спецпроект

1984 рік у житті Василя Стуса "Розповім Тобі своє дитинство…" Еротика Василя Стуса "П'ятого березня я прибув на Колиму..." "В разі подальшого порушення режиму будуть судити..." "Вони пили, і мені в кімнаті один із них навіть помочився в чайник..." Коли "мовчанка є злочином" Вулиця Василя Стуса у Краматорську "Ідеологічні помилки" Івана Дзюби Валерій Марченко: не фанатик, не революціонер, не екстреміст Петро Григоренко – підзахисний Сахарова і Глузмана, захисник «ворогів народу» Світличний і Стус Пам'яті Алли Горської Голобородько: про Стуса і КДБ, Луганщину і Нобеля Винахідник водневої бомби, лауреат Нобелівської премії миру Що можна з прізвищем "Коцюбинська" Шевельов: хто тут "пособник фашистов"? 12 цілей життя донбасівця У Варшаві з'явився сквер імені Стуса Валентина Попелюх про Василя Стуса Стус Дмитро: "Василь Стус: відкрита книга біографії"
Стусове коло Д/ф Василь Стус. Феномен "суток" ТЕЛЬНЮК: Сестри, "Колимські конвалії" Живий голос: Василь Стус. Вчися чекати, друже... Живий голос: Василь Стус. Не побиваюсь за минулим... День независимости. Василий Стус Класики в моді Стуса читають бійці 93-ї OMБр Сестри Тельнюк, "Прощай Україно" (пісня) Валентина Попелюх на тлі сосон Живий голос В.Стуса Фільм Романа Веретельника Галини Стефанової і "Палімпсест" Сергій Проскурня, "Стусове коло" Роман Семисал, "Стусове коло" Сергій Мороз, пісні Марк Токар, "У цьому полі, синьому, як льон…" (СтусLIVE) Олексій Зарахович, Година сучасних авторів (СтусLIVE) Оксана Цимбал, "У цьому полі, синьому, як льон" (СтусLIVE) Маріанна Кіяновська, Година сучасних авторів (СтусLIVE) Валентин Сильвестров, "Два вогні горять..." Новий Театр, "Стус" У цьому полі, синьому, як льон Стус, Литвин, Тихий: повернення в Україну Сергій Проскурня: "Відчуваю в собі силу змінювати"
Василь Стус, «Світання — мов яйця пташині» Любовна лірика Стуса Райнер Марія Рільке, «Сонети до Орфея» (переклав Василь Стус) Стус про два життя Тичини В.Стус: Не можу я без посмішки Івана… "Поступово застановляюся над думками про паразитарність культури..." Переклад віршів Василя Стуса на російську В. Стус: "Не гнівайся, що я такий жорсткий. То вже, мабуть, у генах моїх — бути жорстким" (Лист до дружини) У психіатричці Василь Стус про Володимира Свідзінського: "Творчість — то тільки гримаса індивідуального болю" Василь Стус: "Церква святої Ірини" Артюр Рембо, "Моя циганерія", переклав Василь Стус Переклад віршів Василя Стуса на фінську Василь Стус, "Пам'яті Алли Горської" Усе для школи Переклади Стуса німецькою Переклади на вірменську Розпросторся, душе моя, на чотири татамі... Циганське романсеро Стус В. Зимові дерева Василь Стус. Веселий цвинтар

Бєліков Юрій: Стус – это струс, сотрясение…

Бєліков Юрій (15 червня 1958 р.) - російський поет. Народився у сім’ї службовців у місті Чусовий Пермської області, де неподалік у таборі знаходився Василь Стус. Працював у газетах «Чусовской рабочий», «Молодая гвардия», «Комсомольская правда», «Трибуна», журналах «Юность», «Дети Ра». Вірші публікував у виданнях «Знамя», «Юность», «Огонёк». Автор поетичних книжок «Пульс птицы», «Прости, Леонардо!». Лауреат премії ім. А. Гайдара, П. Бажова, журналу «Юность» тощо. Живе у Пермі. Юрій Бєліков допомагав при перепохованні Василя Стуса.




Юрій Бєліков згадує про Василя Стуса:

По Украине скачет трехлапый заяц, за ним рыщет шестилапая волчица.

В подземном переходе слепой кобзарь в серой папахе поет песни запорожцев-сечевиков. На глаза мои наворачиваются слезы палача, выколовшего кобзарю очи. Потому что я — русский. Потому что шестилапо-шестивалентная волчица — Россия, а бедный трехлапый заяц — Украина, отравленная стронцием диктата. Она и сейчас зовет меня, русского, старшим братом. Не в этом ли мое — не ее — унижение? Я почувствую ее выжидающе-пытливую оглядку, когда опубликую в Москве вещь-ужас: историю о перенесении праха украинского поэта Василя Стуса с Урала, с погоста для политзаключенных. Потом в Киеве о его судьбе заговорят в сорванный голос. Потом, но не сразу. И в этом — тоже моя вина. Моя, а не Андропова, Чебрикова и Крючкова.

А пока у схемы московского метро на станции Баррикадной столичный перекат сталкивает меня с киевским писателем Юрием Покальчуком, который произносит полинезийское слово «чу-со-вой»; мы утяжеляем схему подземки новым багровым кружком: станция Чусовская, переход на станцию Кучинская. Здесь, неподалеку от города с грязно-рыжим колтуком дыма над заводом, ностальгически посасывает воздух сквозь выбитые зубы окон предусмотрительно неуничтожаемый барак кучинского лагеря ВС-389/36. Поразительно, вернее, закономерно: у нас и пионерлагерь — лагерь, и тюремный загон — лагерь, хотя и кодируется (или котируется?) как учреждение. Вспоминается анекдот. Встречает «зек» пионера. «Ты откуда?» — «Из лагеря».— «И я из лагеря».— «А зовут тебя как?» — «Алкашка».— «И я алкашка. А идешь-то куда?» — «К бабе».— «И я к бабе».

Имена узников чусовского «заказника», замаливавших там беспросветные грехи государства уже в 80-х годах, ныне (и присно, и вовеки веков!) на слуху: член Верховного Совета России, отец Глеб Якунин, писатель и правозащитник Анатолий Марченко, автор повести «Женщина и море» Леонид Бородин. И Василь Стус... Стус — это струс, сотрясение, если расшевелить языковые корни. «Фашисты, гестаповцы!» — сотрясал он сквозь оконную решетку камеры бесчисленных ченцовых, василенок, руденок, новицких, сабуровых, гатиных — весь чекистско-милицейский сплав лагеря. Ведали ли они в своей безоглядной безнаказанности, что начальная аббревиатура их чудовищного учреждения — ВС — будет прочитываться как «Василь Стус»? Вряд ли.

Я стою на балконе-палубе, как бы вдвинутый в пространство недальнего озера, которое всегда чистило перыщки — рябило — перед глазами Стуса, когда он садился за письменный стол в своей киевской квартире. Господи, что я говорю?! «Всегда чистило перышки»? После колымской ссылки Василь побыл в этой многоэтажке год, если не меньше. В 80-м его вновь арестовали спортивного вида хлопцы — так начались Олимпийские игры. И все же взгляд Стуса (пусть год, пусть меньше!) приковывало это озеро, обрамленное сосновым бором. Оно не раз будет являться ему в уральских видениях: «Сосна из ночи выплыла, как мачта». Бог мой! Сколько вокруг Чусового разлито незримых, надышанных грезами озер, рек, водопадов, белеет ледников, пестреет степей, вьется виноградных лоз. На берегу одного из этих более чем реальных озер удят рыбу Гете, Рильке, Киплинг, Рембо и Пастернак — любимейшие Стусовы поэты. Клев на закате чудный: то попадет на крючок колючая, как ерш, рыба-надзиратель, то — рыба-мент с красными плавниками, то лупоглазая рыба-цензор, то — с щучьей повадкой, четко, как на чеканке, вынырнет рыба-чекист. Снимут их классики с крючка, полюбуются и обратно в воду бросят.

...Над балконом точат ножи-ножницы проносящиеся с резким визгом стрижи. Я гляжу вниз. У подъезда мягко тормозит черная «Волга». Вот так же, по словам сына Стуса — Дмитрия, не так давно останавливались здесь въедливые машины, в лифте к дверям квартиры подкатывала хорошо оплачиваемая тошнота и обрушивалась по комнатам рвотой обыска. Тошнота рядилась в ку-клус-клановский капюшон школьного администратора и поручала сыну стучать на отца. А сын играл в футбол. Во имя Отца, и Сына, и Святаго Духа.

Стрижи свили комковатое гнездышко над балконом. Склеили ясной птичьей слюной — из пыльных комочков, сухих травинок. Над другими балконами щебечущего барокко я не заметил. Удивительно: оно прилепилось к балконному козырьку именно в этот год — когда прах высокого упрямца был возвращен на родную голгофу.

По озеру пробегают золотистые чаинки заходящего солнца. Я ступаю на сброшенную с неба дорожку, по которой ушел Стус...

***

Золотое обручальное кольцо, привязанное на черную нитку, опоясывает фотографию, лежащую на столе. На снимке — глаза-угли, плотная жесть рта, нервные крылья носа, темные короткие волосы, как бы приглаженные наспех ладонью, ершатся, будто фотографируемый только что снял осточертевшую шапку-ушанку. Это Василь Стус. Человека с прикрытыми, как у слепца, веками, чутко вибрирующего вокруг снимка обручальным кольцом-клюкою, я не назову. Скажу только, что раньше его авторитету поклонялись незаметные люди с другого крыльца. Лицо человека колоссально напряжено, посинело. Он «подключен». Вот радиус вращения уменьшается, кольцо — уже не карусель, а маятник, творящий нимбы над портретом. Человек выдыхает: «Вижу узкое пространство. Стус упал на правый бок. Удар нанесен в область плеча или шеи справа».

Горбачев провозгласил перестройку. В этот, 1985, год в лагере погиб Василь. Существуют как минимум три версии его смерти. Сердечный приступ во время объяв-ленной голодовки, самоубийство и убийство. Сокамерник Стуса писатель Леонид Бородин рассказывает: «Рядом с карцером Василя была камера Ромашова. Тот говорил мне, что слышал его крик: «Убили, холера!»— и падение тела. Однако потом Ромашов стал от этих слов отказываться. Не исключено и другое,— продолжает Бородин,— у Стуса было нечто вроде поговорки: положили тебя хребтом на колено, хрустнул позвоночник — берегись. Больше всего Василь боялся хрустнуть. Не перед «ментами». Перед собой. По себе знаю: снял голодовку, набил подлое брюхо — до того противно, жить не хочется».

«Смерть эту долго скрывали от обитателей зоны,— свидетельствует бывший кучинский узник Василь Овсиенко,— 4 сентября в 10—11 утра мы услышали шаги, много шагов. Шаги остановились у карцера Стуса. Зашли, потоптались. Я различил голоса подполковникова Афанасова, замполита Долматова. Потом группа удалилась, но — другой стороной, чтоб никто из нас не видел ее из окна. Запустили версию, что Стус снял голодовку и будет этапирован в Киев. Вдова с сыном приехали — его уже похоронили, спешно, по-воровски. А тогдашнего гебиста Василенко, что сменил Ченцова, срочно куда-то перевели».

...Густой и теплый снег. Белыми гусеницами он цепляется за ветви кладбищенских деревьев, незамысловатые узоры оград. А над могилой Стуса, могилами других мучеников — снегу цепляться не за что: деревянные столбики с номерами. Мачты потерявших паруса кораблей. «Сосна из ночи выплыла, как мачта». Киевский бард Олег Покальчук, брат Юрия, счищает фанеркой снег с могил Василя и Литвина (еще один украинский писатель). Рядом — Дима Стус, поэт и кинорежиссер Славко Чернилевский. Сейчас мы возьмем лопаты...

Когда подняли гроб и вскрыли — голова была повернута вправо («Удар нанесен в область плеча или шеи справа»). Поверх тела брошены черные ботинки — поэт не вмещался в наспех сколоченную государственную домовину.
Прости, Василь, что я твою тщету увидел, поднимая крышку гроба, что опер Ковалевич смотрит в оба (ну, отвернись!), но опер на посту.

Глядит, как сын (сын!) отвернулся твой, а опер никогда не отвернется. Кладбищенские жидкие воротца руками развели. И шелухой подсолнуховой сыплет «мент» унылый на белый снег двоящихся крестов и сыну надругательство готов пришить он над отцовскою могилой...

Владимир Шовкошитный вез из Перми цинковые гробы. Грузовик остановил пост ГАИ — два капитана милиции (!) и старшина. Тут же крутился тип в синем трико с красными лампасами. Потом шофер обнаружит боковые проколы на трех шинах. «Это не УВД, это, наверное, КГБ»,— скажут работники областной милиции, опрашивавшие после моей статьи в «Комсомолке» директора Чусовской типографии Александра Михалева — машина была типографской. «Это не КГБ, это, наверное, УВД»,— скажет сотрудник Пермского УКГБ Александр Вяткин. Конечно же, не УВД, конечно же, не КГБ. Это сделал я. Потому что русский. Это я прилетел в Киев и подговорил православных священников не начинать отпевание, а гнать литургию за литургией, чтобы оттянуть время, чтобы морозное солнце поскорей село, потому что после заката хоронить нельзя, а на улице ждет-дышит многотысячная толпа, и вот, ежели она начнет возмущаться, бить стекла, переворачивать автомашины, тут же ее — в бараний рог, повод-то соблазнительный. Жаль, не рассчитал я малость, оплошка вышла, не думал, что греко-католическое духовенство, которому в православном храме службу служить запретно, смекнуло, что к чему, и, не дожидаясь новой иудиной литургии, бросилось — супротив канонов — отпевать драгоценный прах. Чуть ли не с последним лучом солнца прах предали земле. Но пройдут месяцы — и запылают свежие могилы, взовьются адским пламенем окружившие их венки. И это тоже сделаю я, потому что русский. Матерь моя вторая, Украина, прости меня за все прегрешения моих соплеменников!

***

Весной этого года в газетах «Чусовской рабочий» и «Звезда» дуплетом выстрелили две публикации: бывшего начальника Чусовского отделения УКГБ Ченцова и начальника Управления КГБ по Пермской области Вохмянина.
Представляю картину суда, написанную Босхом. Истцы — Вохмянин и Ченцов. Ответчик — я. В Свидетели я приглашаю бывшего (!) генерал-майора КГБ Олега Калугина, одного из представителей пермской организации ДС Виталия Неймана, члена Верховного Совета Украины Владимира Шовкошитного, в прошлом — политзаключенных лагеря ВС-389/36 прозаика Леонида Бородина и секретаря Украинской Республиканской Партии Василя Овсиенко.

— Не связывайся ты с ними,— говорит моя мама, имея в виду монстров госбезопасности. Мама права. Мама долгое время работала в Чусовом психиатром. Маме известно, что такое вкрадчивый предпраздничный звонок — оттуда: «Не отправить ли нам социальноопасных в психбольницу?» Но не взяла грех на душу мама, и за это я ей кланяюсь в ноги.

Итак — процесс.

ВОХМЯНИН (по газете «Звезда» от 12 марта): «...имею все основания утверждать, что ряд фактов, приводимых автором в статье, не соответствует действительности или существенно искажен. Не мог, например, Ю. Беликов «прийти на поклон» к сотруднику Чусовского отделения КГБ Ковалевичу, так как последнего в штатах не только Чусовского отделения... но и УКГБ СССР по Пермской области в целом не существует».

ШОВКОШИТНЫЙ (по журналу «Украина», № 4): «На кладбище приехали в 19.30. Могилы уже были раскопаны. На дне стояли гробы. Увидев среди других невысокого молодчика в цивильном, я спросил у хлопцев, кто такой.

— Сказал, что оперуполномоченный уголовного розыска.

Я вспомнил, что видел его в кабинете КГБ. Оператор фильма Богдан Подгорный поведал: когда наша машина засияла фарами и кто-то из группы крикнул: «Наши приехали!», «оперуполномоченный уголовного розыска» удивился: «Как приехали?!»

Калугин (по газете «Комсомольская правда» от 20июня): «У нас есть две категории внештатных помощников: агенты, которые дают соответствующие под-писки и получают регулярно вознаграждение за работу, и, так сказать, доверенные лица...»

Нейман (по московской независимой газете «Панорама», июль, № 6): «28 мая в штаб-квартире Демократического Союза состоялась пресс-конференция В. Неймана, одного из руководителей пермской организации ДС, который рассказал о своей более чем 10-летней работе на КГБ. Нейман начал с того, что принес извинения «за моральный и материальный ущерб, нанесенный им демократическому движению». Об условиях работы неформалов-информаторов Нейман сообщил, что работают они только поодиночке. Платят им нерегулярно... «стукачам» более высокого уровня (как и он сам) — до 100 рублей, плюс к оплате расходов на поездки и покупку самиздата. Как заявил Нейман, из разговоров сотрудников КГБ он понял, что «все наши советские телефоны прослушиваются, почта перлюстрируется».

Ченцов (по газете «Чусовской рабочий» от 6 марта): «Я никогда не был сотрудником учреждения ВС-389/36, а человеку даже, извините, с филологическим образованием должно быть известно, что вопросы режима, а тем более цензуры — это компетенция органов МВД... Почему вдруг Ю. Беликову пришло в голову, что я должен знать о судьбе рукописей В. Стуса,— надо спросить у него».

Бородин (из личного интервью): «Перед Василенко на 36-й зоне гебистом был Ченцов. Ничего хорошего о гебистах сказать не могу. Гебист был полный хозяин в лагере. Без его ведома здесь ничего не делалось, даже бюллетень не разрешался. Администрация зоны вообще все согласовывала с гебистами».

Овсиенко (из личного интервью): «Я еще спрашивал Ченцова: «Вы же гебист — что вы в лагере делаете? Вы же не должны определять режим и цензуру». Стус писал на зоне стихи, переводил Гете, Рильке, Рембо и Киплинга. Все записи конфисковывались. Я слышал разговор Стуса с Ченцовым: «Дайте мне хоть закончить стихи. Не отбирайте. Знаю: если со мною что-то случится, вы постараетесь уничтожить все, чтобы от меня и следа не осталось».

Вохмянин:«Буду откровенен: правдивый рассказ на страницах печати о нарушениях законности органами государственной безопасности в 30—50-х годах и фальсификация деятельности КГБ СССР на нынешнем этапе жизни советского общества — далеко не идентичные вещи!»

Калугин: «Да нет ни одной сферы жизни, в которой не присутствовала бы рука или тень КГБ. Все разговоры оновом лице КГБ, на мой взгляд, пока не более чем камуфляж».

Ченцов: « ...автор на волне кампании огульного охаивания правоохранительных органов постарался внести свой «посильный вклад». В чем причины — не знаю: может, это личные мотивы «нелюбви» к указанным органам, может быть, не исключаю, что Ю. Беликов лишь исполнитель чужой воли».

Беликов:«ЕслиБожью волю считать чужой, то, конечно, я ее исполнитель. Но я хочу сказать о том, о чем, может быть, мало кто говорил. Для творца, для художника Система тоталитарного подавления Личности, неизжитая и по сей день, страшна еще и тем, что она толкает эту Личность на путь политической борьбы, пытается подчинить ее талант уродливой усладе дня, жаждет выхолостить ее мировую энергию жирными губами Молоха и если не победить, то превратить, как это ни парадоксально для Системы, художника в остросоциального беллетриста, чего, на мой взгляд, в целом сумел избежать Василь Стус. Потому что в политическом лагере он писал лирические стихи. А «менты», гебисты и прочая мошкара неистовствовала: не может быть — мы его в карцер, а он — про синь небес и шелест трав...»

Читати більше